Они почти бежали через пустыню, спотыкаясь о камни, жадно хватая ртом холодный ночной воздух. Ослепленные еще невиданным светом, они плохо различали дорогу. Оглушенные еще неслыханной доселе музыкой, они не слышали воя ночных зверей. Где-то там позади, брошенные, остались их стада Но разве это было важно теперь? Колыхаясь и мерцая, приближались скупые огоньки Вифлеема...

Это потом, выйдя за двери, они будут славить и хвалить Бога И с этой хвалой на устах, привыкшим, скорее, к крикам и ругани, они исчезнут, растворятся навсегда в ночи, которую люди когда-то назовут святой и тихой, в той беспокойной и суетной ночи, наполненной скрипом повозок, разговорами и окриками, бранью, хлопаньем дверей и стуком копыт.

Это потом, выйдя за двери, они будут славить и хвалить Бога. А пока их гнал вперед животный ужас: уйти, бежать скорее с того места, где им приоткрылись бесконечное величие и невообразимая святость Божия, которая подобно всепожирающему огню опалила их давно очерствевшие сердца. Ни славы, ни хваления не было еще, только этот ужас, смешанный с безотчетным восторгом, да еще недоумение: о чем возвестили ангелы? Что произошло в граде Давидовом? Исполнил ли Бог, наконец, Свои давние, почти забытые обетования?

В ритм их торопливым шагам, в ритм стуку захлебывающихся сердец отчаянно билось в их головах: Спа-си-тель, Спа-си-тель...

Что это было? Торжественное и сладостное пение миллионов завораживающих, неземных голосов? Пугающая и пленяющая своей нечеловеческой красотой музыка? Или просто свет, всепронизывающий, проникающий в самые потаенные глубины, воспринимаемый, ощущаемый всеми чувствами, всем существом свет? И в самом центре этого сияния переливалось, лучилось, вибрировало в сверкающих волнах: "Христос Господь". А потом все это сияние вдруг сузилось лучом, втянулось, сжалось до одной нестерпимо яркой точки на небе - незнакомой и удивительной звезды...

Великое торжество было в мире ангельском. Небо и небеса небес были наполнены невыразимым ликованием. Только скудная пустыня вокруг не изменилась. Словно черный, обгоревший уголек, оправленный в чистое парваимское золото, был этой ночью мир...

Увидеть воочию славу Божию, услышать ангельское пение и остаться в живых, не умереть на месте, - разве это не величайшее чудо, разве это не исполнение всего, на что только можно надеяться человеку? Но все же ангелы пели не сами для себя, и их песнопение было не о прекрасном и безмятежном рае. Их голоса звали, приказывали, гнали вперед, в Вифлеем.

Скрипнула распахнутая дверь. "Великая радость"? Нет, тихая, тревожная, какая-то неуверенная радость на почти детском, осунувшемся от усталости и боли лице молодой женщины. Кровь на разбросанных вокруг одеждах. Пожилой мужчина со слезящимися глазами возбужденно размахивает руками и что-то громко и торопливо шепчет...

Перед глазами все еще плывут яркие пятна золотого блеска ангельских небес. В ушах все еще звучат отголоски звуков той непереносимой Божественной гармонии... Как же получилось, что они не умерли в тот момент, раздавленные собственными грехами? Куда девалась их давящая, смертоносная тяжесть...

И в самом дальнем углу, куда не доходит свет лучины, где, кажется, собралась вся чернота этой странной ночи, вся чернота этого обугленного беззаконием и безбожием мира, - в кормушке для скота лежит Тот, Кого ангелы воспевали как исполнение древних Божьих обетований. Подойти к Нему, вглядеться в маленькую фигурку, увидеть Того, о Ком с таким упоением пели небеса... Вот только пусть ослепленные чудесным светом глаза попривыкнут чуть-чуть к душной и смрадной темноте хлева...

Вестник, №4, 2005, с. 4