Лично для Лютера открытие Евангелия было значительнейшим событием. Очень весомо повлияло это и на систему теологического образования. Но в то время Лютер еще не представлял, какие изменения вызовет новая вера в мире, в том мире, где он стал великим. Значение нового понимания Писания не исчерпывалось тем, что Лютер нашел опору своей жизни в простирающемся вне его Милосердии Божием; и заключалось не в том, что перед всей схоластической теологией, из-за сделанного им акцента на "пассивном" оправдании [человека Богом] возникли новые вопросы. Намного важнее было то, что новое понимание Писания, по сути, означало разрушение фундамента старой Церкви. Тайна католической религии, основа гигантского строения ее теологии, ее благочестия воплощена в [союзе] «И».

Само собой разумеется, знала и эта Церковь о Боге, Который открылся в Иисусе Христе, и о том, что Он посредством Своего милосердия и наставляющего слова говорит с миром, и что Его деяния засвидетельствованы в Священном Писании. Только она понимала это так, что она и только она может это знание поддерживать, развивать, смешивать с понятием совсем другого Бога, и поэтому оказалось, что она отдалилась от тайны истинного, единственного, открывшегося Бога. Наряду с Богом Библии она также знала Бога Аристотеля, столь же проницательного, как и естественный разум, который находит успокоение в Самом Себе, удовлетворяется Самим Собою, является чистым Духом и чистым Разумом и открывается там, где пламя просветленного Разума пробивает сумрачное тяготение земной материи. Само собой разумеется, прославляла также Церковь, верным сыном которой был и хотел остаться Лютер, чистую, дарованную Богом Милость, знала и превозносила велеречивыми словами Божью свободу, которая связывает Его только с законом собственной снисходительности. Но одновременно она проповедовала не только возможность, но и необходимость того, что человек должен отработать этот дар чистой Милости Божией, т. е. заслужить ее своими делами. И даже те теологи, которые по сравнению с другими меньше доверяли естественно-свободной воле и ее возможностям и во вливании сакраментального "habitus" видели новую, чудесную форму бытия души — предпосылку для свершения добрых дел, были все-таки едины в том, что "подготовка" [к восприятию Божественной] Милости, основывающаяся на собственной воле, может быть достигнута естественными силами. Из-за этого изводило себя благочестие поклонением величию Божьему и содрогалось от страха, когда принимало Таинство Святого Причастия, ощущая свое ничтожество пред всемогуществом и величием Божьим. Но наряду с этим выступало благочестивое "Я". В беспокойной собственной праведности стремилось оно либо путем накопления [добрых] дел (множества паломничеств, пожертвований, месс, индульгенций, исповедей) достичь нужной для Царства Небесного степени [праведности], либо, напротив, — обрести сокрытого Бога на пути самоотречения, страстного отказа от собственного "Я", от размышлений о мире и о себе. Но и первый, и второй пути вели к неизбывной печали и мучительному неведению того, достигнуто ли полное удовлетворение, полное слияние с Богом.

Это сосуществование откровения и разума, Милости [Божией] и [собственных] заслуг, Бога и человека было разрушено новым лютеровским пониманием текста Рим.1, 17. На место прежней ["двойственности"] пришло столь часто неправильно понимавшееся прежде "Одно": Евангелие, Библия, истинная Церковь.

Лютер обрел новую веру только благодаря Писанию. Ответ Бога, который он получил, он не находил — ни в истории или традициях Церкви, которая окутала Писание плотным покровом различных толкований своих Отцов, — ни в своем ордене, церковной общине, пытавшейся избавить его от непосредственного знакомства с Писанием путем иллюзорного утешения и умного руководства его душою, — ни в своей совести, так называемой точке соприкосновения с деяниями Бога, в которой он обнаружил лишь абсолютное несовершенство, абсолютную испорченность. Но после того, как все другие голоса умолкли, заговорил с ним словами Писания Бог. Ведь только в Писании услышал Лютер голос Божий. И он пришел к твердому убеждению: не разум и не внутреннее озарение, а Писание содержит откровение [Божие]. И истинность его — в нем самом; его содержание само убеждает [читателя или] слушателя, а не естественная проницательность или сверхъестественное удостоверение, получаемое путем воображения, видений, экстазов и чудесных знамений. Лишь авторитет Писания защищает объятого тревогой человека; как и [Апостол] Павел, Лютер в своих убеждениях исходил из Писания и благодаря этому смог превзойти всю теологию своего времени.

Читая Писание, услышал Лютер слово Божие о том, что мы обретаем [небесное] блаженство только из Милости [Божией]. "Активное" оправдание — это оправдание, осуществляемое Богом, когда Он вознаграждает достойных и наказывает недостойных. Это оправдание создает своего рода договорное отношение, в соответствии с которым человек обладает правами; приговор Бога соизмеряется с достоинством человека; выше Бога ставится закон; самооправдание человека является сокровенным судией. "Пассивное" же оправдание — это тайное оправдание, которым человек наделяется; оно предоставляется человеку-грешнику из чистой милости, без учета его заслуг и достоинств. Недостойному выносится приговор, но это — милосердный приговор; он вырывает грешника, который, осознав свое недостоинство, отказался от собственного суда и от оправдания со стороны безбожных; у Креста Христова он показывает ничтожность вcex усилий человеческих; грешник получает силу и блаженство от силы Божией. Этот Судия остается безусловным Господином человека, но Он судит по Милосердию Своему, и Его Милость — выше закона.

Оправдание грешника свершается только через веру. Лютер знал, что эта вера представляет собой противоположность тому, что он раньше называл "верой". Это — не сформировавшееся посредством сверхъестественного вливания милости [Божией] [особое] состояние души, в котором человек свершает пред Богом угодные Ему достойные дела и тем самым избегает осуждения Божьего. Но она есть добровольное предание себя суду Божьему — милости и немилости: уверовавший признает свои грехи; он не оправдывает, а обвиняет самого себя; он ожидает приговора, который обречет его либо на [вечную] погибель, либо на [вечную] жизнь, он одобряет любой приговор Божий; он знает, что не у себя самого, а единственно у Бога он найдет оправдание, прощение грехов, милость и милосердие; он верит в то, что этой милостью он наделяется благодаря заслугам Христа; в своих собственных глазах он — грешник, и в то же время он уверен, что в очах Божьих — он оправдан. Это и есть учение Реформации об оправдании верой.

[Что это]? Новое "учение" в одном ряду со многими другими? Новый "артикул", дающий определение какой-то части Божьего творения и призывающий, как многие другие, уверовать в него? Новое основное положение теологии, научный принцип, из которого можно вывести последующие положения, последующие общие истины?

Нет! Напротив! Учение об оправдании есть средоточие всей теологии, сердцевина всякого свидетельства о вере, центр всякой проповеди [веры]! Учение об оправдании — это внешняя форма, в которой пред Лютером предстал Христос. Оправдание Божие явило себя в Иисусе Христе. Поэтому всякое другое оправдание потеряло свою ценность. Пришло царство Христа. Это всколыхнуло Церковь. Это всколыхнуло мир. Мы и сегодня полностью не уяснили себе того, что значит учение об оправдании для мира, для философии, для познания мира или для политики, для становления мира. Но вместе с тем совершенно очевидно, что, когда это свершилось, теология и Церковь приобрели совсем другой облик; совершенно очевидно также, что новая истина, обретенная Лютером, не могла быть лишь его достоянием, не могла быть ограничена границами монастыря или рамками теологической работы. Бог, Который полностью открыл Себя в Христе, хотел, [чтобы эта истина стала достоянием] всех людей.